Феномен барона Унгерна-Штернберга

Введение

Барон Роман Фёдорович Унгерн-Штернберг (1886–1921) – одна из самых противоречивых фигур Гражданской войны в России и истории Монголии. Его авантюрный поход 1920–1921 годов, сочетавший мистический монархизм, военную дерзость и крайнюю жестокость, оставил глубокий след в истории Евразии, породив как героические легенды, так и мрачные мифы. Эта статья рассматривает жизнь Унгерна, его роль в освобождении Монголии от китайской оккупации, формирование его идеологии и восприятие его образа в исторической памяти.

Ранние годы и формирование личности

Роман Фёдорович фон Унгерн-Штернберг родился 10 января 1886 года в Граце (Австро-Венгрия) в обрусевшей семье балтийско-немецкой знати. Род Унгерн-Штернбергов, обосновавшийся в Эстонии ещё в Средние века, принадлежал к старинной остзейской аристократии с немецкими и венгерскими корнями. В юности Роман увлечённо выводил свою родословную от Бату-хана, внука Чингисхана. Эта легендарная генеалогия льстила его гордости и, как отмечают биографы, подпитывала мечту о восстановлении великой монгольской империи в будущем.

Детство Романа прошло в Прибалтике. После развода родителей в 1891 году он воспитывался в имении отчима в эстонской глубинке, среди лесов и островов Балтийского моря. С ранних лет проявился трудный характер мальчика: современники вспоминали его как жестокого задиру, которого боялись даже сверстники-хулиганы. Юный барон издевался над животными, а в 12 лет пытался задушить домашнюю сову своего кузена без всякой причины, демонстрируя пугающую склонность к насилию. Унгерн с детства впитал исключительное чувство аристократического превосходства. Он гордился тем, что его предки «никогда не принимали приказов от простолюдинов», и считал возмутительным, что «грязные работяги» смеют претендовать на власть в огромной империи. Позднее, уже офицером, он с гордостью указывал, что в военной службе Российского государства его семья дала 72 погибших героя, и этим как бы оправдывал право аристократии на руководство страной.

Начальное образование Унгерн получил не без трудностей из-за его буйного нрава. Он поступил в кадетский корпус, но учёба давалась ему посредственно из-за буйного нрава и увлечённости неформальными идеями. В юности Роман увлёкся эзотерикой и восточной философией: двоюродный брат вспоминал, что барон с подростковых лет был одержим мистикой, восточными учениями Тибета и Индии и верил в магические свойства символов. Будучи воспитан лютеранином, Унгерн тем не менее штудировал буддийские тексты, читал оккультную литературу и труды европейских мыслителей – от Данте и Достоевского до Ницше. В зрелом возрасте он не отказался от христианства, но сочетал его с буддийскими воззрениями, демонстрируя синкретизм взглядов. Близкие называли его человеком «метафизически и оккультно одарённым», утверждали, будто он способен читать мысли, – настолько сильным было его увлечение эзотерическими практиками.

На формирование мировоззрения молодого барона серьёзно повлияли потрясения эпохи. В 1905 году, в разгар первой русской революции, по Прибалтике прокатилась волна крестьянских восстаний. Семейство Унгерн-Штернбергов потеряло несколько поместий, одно из родовых имений было сожжено дотла озлобленными батраками. Эти события глубоко травмировали Романа. В его сознании укоренился образ «восставшего черни» – грубой, невежественной массы, ненавидящей все благородное без причины. Юный реакционер пришёл к убеждению, что за революциями стоят интеллигенты еврейского происхождения, подстрекающие толпу к разрушению устоев, что сформировало его яростный антисемитизм – черту, ставшую частью его идеологии. Этот антисемитизм, хотя и был крайним, отражал стереотипы, распространённые в части белого движения, связывавшие евреев с большевизмом.

В 1908 году Унгерн-Штернберг окончил Павловское военное училище в Петербурге и получил офицерский чин в казачьих частях на Дальнем Востоке. Еще за год до этого, не дождавшись выпуска, он успел добровольцем сходить на Русско-японскую войну (1904–1905) рядовым, хотя в боях участия не принял. Служба на окраинах империи, у границ Монголии, пришлась ему по душе: Унгерн с энтузиазмом познавал быт кочевых народов – бурят, монголов – и романтизировал их воинственный образ жизни. В 1913 году, достигнув чина сотника (капитана) в Забайкальском казачьем войске, барон вышел в отставку и попытался примкнуть к вооружённым отрядам легендарного монгольского авантюриста Дамбийжанцана (Джа-ламы), воевавшего против китайцев во Внешней Монголии. Этот «странствующий монах»-военачальник провозгласил себя перерождением древнего ойратского царевича и поднял знамя борьбы за независимость степей. Унгерн, видя в нём родственную душу, хотел сражаться бок о бок, но русские власти воспрепятствовали участию офицера в чужой войне. Барону пришлось довольствоваться скромной должностью при русском консульстве в монгольском городе Ховд. Тем не менее уже тогда, за несколько лет до собственных походов, Унгерн изучил театр будущих действий и проникся идеей освободить Монголию от китайского ига.

С началом Первой мировой войны (1914) Унгерн-Штернберг вернулся на службу и отправился на фронт с горящим патриотическим рвением. Воевал он храбро: был награждён несколькими орденами (в том числе Георгиевским крестом за храбрость). Однако ужиться в армейской дисциплине ему мешал тяжелый характер и пристрастие к алкоголю. Он приобрел печальную славу дуэлянта и дебошира, из-за чего однажды был отчислен из полка. В одном из офицерских поединков Унгерн получил удар саблей по лицу – шрам от этого ранения остался на всю жизнь. Ходили слухи, что травма головы лишь усугубила его неуравновешенность, хотя медицинская комиссия признала барона вменяемым, отметив повышенную раздражительность вследствие контузии. Тем не менее он продолжил служить и дослужился до звания штабс-ротмистра (майора) к 1917 году.

Февральская революция 1917 года и крушение монархии стали для убеждённого монархиста Унгерна личной катастрофой. Не признав Временное правительство, он присоединился к мятежу генерала Лавра Корнилова против Временного правительства в августе 1917-го. После провала корниловского мятежа Унгерн бежал на Дальний Восток, где сблизился с атаманом Григорием Семёновым – одним из лидеров Белого движения в Сибири. С осени 1917 года Семёнов и Унгерн фактически взяли под контроль часть Забайкалья, не признавая ни большевиков, ни умеренных белых (они даже отказались подчиняться адмиралу Колчаку, провозглашённому Верховным правителем России). Вместо этого они строили собственные планы возрождения монархии. Семёнов, заручившись поддержкой Японии, начал формировать национальные части из бурят и других азиатских народов, рассчитывая использовать их в борьбе с «красными». По поручению друга Унгерн занялся созданием таких отрядов и быстро проявил себя способным, хотя и жестоким командиром. В конце 1918 года, в разгар Гражданской войны, барон сформировал в Даурии (Забайкалье) конный отряд, выросший затем в знаменитую Азиатскую конную дивизию, куда вошли русские казаки, буряты, монголы, тунгусы, китайцы и даже некоторые японские добровольцы. Семёнов произвёл Унгерна в генерал-майоры и доверил ему командование войсками на дальних подступах к Маньчжурии.

Именно в эти годы у Унгерна окончательно сформировалась своеобразная идея-фикс: он грезил «крестовым походом» против разлагающегося Запада силами верных традиции народов Востока. Будучи рьяным приверженцем монархизма, барон расширил это кредо до межнационального масштаба. Он уверовал, что только возрождение всех наследственных монархий – от Европы до Азии – способно спасти цивилизацию от революционного хаоса. Причём Унгерн считал священными не только православную царскую власть, но и буддийскую власть Богдо-хана в Монголии, и императорский трон маньчжуров в Китае, и даже божественный статус японского микадо. Все эти правители для него обладали «божественной сущностью» вне зависимости от религии, а весь мир делился на избранную аристократию, помазанную свыше, и «презренных смердов», прирождённых бунтовщиков. Барон видел свою миссию в том, чтобы силой оружия соединить Восток и Запад под властью благословенных монархов и тем самым восстановить утраченную гармонию. Эту утопическую идею он пытался реализовать в хаосе гражданской войны.

В 1919 году Унгерн-Штернберг предпринял поездку в Маньчжурию и Пекин, налаживая контакты с азиатскими монархистами. В Харбине он даже женился на маньчжурской княжне по имени Цзи (19-летней родственнице генерала Чжан Куэйу) – брак носил чисто политический характер и преследовал цель заручиться поддержкой китайских милитаристов. Молодую супругу барон крестил в православие как Елену Павловну, общались они на английском – единственном языке, который оба знали. Через эту династическую связь Унгерн планировал получить доступ к главе маньчжурской клики Чжан Цзолиню, которому даже предлагал возглавить гипотетическую «Срединно-Азиатскую империю» от Маньчжурии до Центральной Азии. Одновременно барон наладил контакты с Богдо-ханом – теократическим правителем внешней Монголии, находившимся тогда под китайским арестом.

К началу 1920 года военная удача стала изменять белым: войска атамана Семёнова отступали под ударами Красной Армии, японцы готовились эвакуироваться из Забайкалья. Унгерн решил, что настал момент для смелого броска, чтобы реализовать свой грандиозный проект. В августе 1920 года он порвал последнее подчинение Семёнову и повёл свою Азиатскую дивизию из Забайкалья на юг – через монгольскую границу. Целью этого рейда было изгнать китайские гарнизоны из Монголии, восстановить там монархию Богдо-хана, а затем, опираясь на Монголию как на плацдарм, двинуться в поход против большевиков в Сибири. Так началась легендарная монгольская эпопея барона Унгерна, которая прославила его в истории, а современниками воспринималась как безумная авантюра.

Поход в Монголию: военные кампании, идеология и буддийский фактор

Освобождение Монголии от китайского владычества (1920–1921). В начале октября 1920 года 1500 бойцов Азиатской дивизии Унгерна пересекли границу Внешней Монголии. На тот момент Внешняя Монголия формально находилась под властью Китая: после Октябрьской революции китайские войска оккупировали Ургу (Хурэ) и лишили Богдо-хана реальной власти. Барон Унгерн собирался выбить китайцев и восстановить независимое монархическое государство под эгидой Богдо-хана. Многие монгольские князья и простые монголы поддерживали эту цель – их тяготило присутствие китайских гарнизонов и налоговое гнёты. Богдо-гэгэн VIII (он же Богдо-хан), духовный лидер Монголии, тайно благословил Унгерна на изгнание оккупантов. С его подачи отряды монгольских добровольцев (в том числе личная гвардия лам) примкнули к русской дивизии.

Первый штурм столичного города Урги состоялся в октябре 1920 года и закончился неудачей. Китайский гарнизон численностью до 7000 солдат, располагавший современным вооружением, сумел отбить атаки небольшого отряда барона. Азиатская дивизия понесла тяжелые потери и отступила на восток, в степи аймака Сэцэн-хан. Унгерн пережил эту неудачу, сохранив решимость – напротив, он ужесточил дисциплину среди своих разноплеменных войск. Каждый день барон лично проводил учения, требуя от казаков и монгольских всадников полной боевой выкладки. Малейшие проступки наказывались десятками ударов бамбуковой плетью, а за серьёзные нарушения следовали расстрелы. Железная дисциплина сочеталась с аскетизмом: сам Унгерн, увлечённый буддийской философией, показывал пример воздержания – носил простое азиатское одеяние (тёплый монгольский дээл), спал в юрте, ограничивал себя в питье и пище. Его суровый образ жизни и фанатичная убеждённость впечатляли монгольских соратников, видевших в нём не обычного иностранца, а своего, азиатского героя.

Вторая попытка взять Ургу была предпринята зимой, когда китайцы меньше ожидали нападения. 31 января 1921 года армии барона двинулись к столице. Унгерн разработал хитроумный план, вдохновлённый приёмами Чингис-хана: в горах вокруг Урги ночью были зажжены сотни костров, создавая иллюзию огромных сил, готовых к штурму. 2 февраля авангарды барона атаковали передовые китайские позиции и пробились к окраинам города. Кульминацией стал решающий штурм в ночь на 4 февраля 1921 года. Разделившись на две колонны, унгерновцы ворвались в китайский торговый квартал Маймачен. В ход пошли бомбы для пролома ворот и тараны – вскоре улицы наполнились рукопашными схватками с применением сабель и штыков. К утру 4 февраля сопротивление было сломлено: отряды барона, разбившись на мелкие подразделения, методично очистили город от остатков китайских частей. Китайские военные власти, бросив солдат, бежали из Урги на автомобилях, а деморализованные гарнизоны отступали на север, по пути громя монгольские селения в отместку за своё поражение.

Одержав победу, Унгерн-Штернберг вступил в Ургу как освободитель Монголии. Многие жители, изнурённые трехлетней китайской оккупацией, поначалу встречали белых кавалеристов как спасителей. Из заточения была освобождена живая святыня страны – Богдо-хан. Специальный отряд тибетцев, монголов и русских под командованием барона прорвался к дворцу Богдо-гэгэна и тайно вывез его из города в горный монастырь Манджушри, чтобы уберечь от возможной расправы. 21 февраля 1921 года, после окончательного изгнания китайцев, Богдо-хан триумфально вернулся в Ургу в сопровождении лам и князей. На следующий день состоялась торжественная церемония его второго восшествия на престол как монарха независимой Монголии. Монголия официально провозглашалась вновь независимым монархическим государством во главе со «Святым Владыкой» Богдо-гэгэном VIII.

За освобождение столицы Богдо-хан щедро вознаградил своих освободителей. 22 февраля он пожаловал барону Унгерну высший титул «Даркхан Хошой Чин Ван» (князя-ванга) с правом наследования, фактически присвоив ему ранг хана и диктатора. Многие офицеры и монгольские дворяне из его отрядов также получили княжеские титулы и награды. Барон принимал эти почести как подтверждение своего мандата на дальнейшую миссию. Он убедил себя, что теперь действует не только по собственной воле, но и по высшему благословению азиатских владык. Как писал сам Богдо-хан в своем указе, Унгерн явил «уничтожение зла на монгольской земле» и потому достоин особых полномочий. В глазах монголов барон предстал как воин-мессия, пришедший возродить справедливость. Недаром тут же поползли слухи, что чужеземный военачальник – не простой человек, а перевоплощение древнего героя или даже божества войны, непобедимого в битве.

Жестокость и порядок в захваченной Урге. Однако ликование быстро сменилась ужасом, когда победители принялись распоряжаться в городе. Многонациональная Азиатская дивизия Унгерна, состоявшая из казаков, бурят, монголов и других, после победы вышла из-под контроля и окунулась в разгул насилия. Спустя всего двое суток после штурма начались пожары и грабежи: 6 февраля вспыхнул городской рынок, превратившийся, по словам очевидцев, в «гигантский костёр, в который бросалось все: бумажные деньги, чай, шкуры, а также волосы, кости и плоть жертв». Солдаты учиняли расправы над всеми, кого подозревали в симпатиях к китайцам или большевикам. Так, одного монгольского юношу, заподозренного в связях с коммунистами, белогвардейцы живьем зажарили в печи местной пекарни. Особенно страшные преступления совершали отпетые головорезы из числа ветеранов мировой и гражданской войн, озлобленные лишениями зимнего похода. В состоянии, близком к безумию, они насиловали, пытали и убивали без разбора. Очевидцы вспоминали, что в те дни Урга утонула в хаосе: «куда ни бросишь взгляд – везде виселицы», где качались жертвы расправ, среди них даже женщины, старики и дети.

Барон Унгерн, хотя и прослыл жестоким, не ставил целью бессмысленное истребление мирных жителей. Напротив, у него были, как он выражался, «далеко идущие планы» – использовать поддержку монгольского народа для похода против большевиков и восстановления монархии в России. Потому, узнав о беспределе, он попытался навести порядок. Спустя три дня после взятия города, 7 февраля, Унгерн издал строгий приказ: казнить на месте любых солдат, уличённых в грабежах или насилии над мирными монголами. Нарушители из числа европейцев действительно подвергались суровым карам – так, один русский казак, душивший на улицах пожилых монголок ради забавы, был расстрелян, когда число его жертв перевалило за десяток. После этого массовые бесчинства в городе пошли на убыль. Однако принципиальный антисемитизм барона наложил свой отпечаток: новый порядок не распространялся на евреев. Унгерн открыто обвинял евреев во всех «разлагающих» идеях и потому дозволил своим казакам расправляться с еврейским населением Урги. В монгольской традиции не было антисемитизма, и местные жители не понимали зверств против евреев. Тем не менее казаки устроили в столице серию еврейских погромов: с саблями наперевес они охотились на несчастных по улицам, подвергали их публичным пыткам, убивали целыми семьями. По документам следует, что в ходе унгерновского режима в Монголии было убито не менее 40–50 евреев – практически вся еврейская община Урги в то время. Цена «освобождения» оказалась ужасной для многих жителей города.

Лишь через неделю после падения Урги барону удалось полностью восстановить порядок: к 10 февраля трупы были убраны с улиц, пожары потушены, грабёж прекращён. Унгерн учредил в столице собственную контрразведку (тайную полицию) под началом полковника Леонида Сипайлова для выявления коммунистических агитаторов и прочих «красных» врагов. Эта «охранка» действовала крайне жестоко, проводя обыски и казни без суда. По сохранившимся спискам жертв, за время правления Унгерна в Монголии (февраль–июнь 1921) его людьми было казнено около 846 человек, из них порядка 100–120 в Урге (то есть до 8% всего иностранного населения города). Такое суровое правление порождало в среде русской колонии страх и озлобление. Однако среди монголов барон старался выглядеть благодетелем. Он практически не вмешивался во внутренние дела монгольского правительства, заявляя, что все важные решения принимает только по указу Богдо-хана. Монгольская знать и духовенство, получившие власть обратно, относились к барону с почтением как к носителю военной силы, но уже начинали понимать риск его авантюр.

Идеология «азиатской монархии» и планы мирового похода. Пребывание Унгерна в Урге весной 1921 года ознаменовалось попытками расширить свою военно-политическую базу. Барон разослал послания многим потенциальным союзникам – от Японии до тибетского Далай-ламы – с призывом объединиться против большевизма. Однако отклика он почти не получил. Японское командование, которому советская разведка приписывала закулисную поддержку Унгерна, на деле скептически относилось к «безумному барону» и не собиралось открыто вмешиваться. Китайские милитаристы Маньчжурии и Синьцзяна также дистанцировались от его инициатив. Даже старый знакомый Чжан Цзолинь, которому Унгерн предлагал корону великой империи, вежливо отказал – видимо, посчитав авантюру нежизнеспособной. Тем временем сам Богдо-хан, получив власть, стал остерегаться чрезмерных амбиций барона. В апреле 1921 года монгольский правитель тайно отправил письмо в Пекин, где открещивался от далеко идущих планов Унгерна и выражал готовность вновь признать номинальную зависимость от Китая, лишь бы избежать новой войны. Монгольская элита не собиралась поддерживать крестовый поход Унгерна дальше собственных границ.

Тем временем в окружении барона витали апокалиптические идеи. Один из его ближайших соратников, поручик Дмитрий Алюшин, позже писал, что среди унгенровцев была популярна концепция грядущего «очищения мира огнём» ради возрождения новой цивилизации. Они мечтали создать «Среднеазиатскую буддийскую империю» из Монголии, Маньчжурии и, возможно, частей Сибири. В романе-воспоминании Алюшина приведены характерные слова: «Весь мир прогнил... Мы намерены организовать новую империю, новую цивилизацию. Она будет называться Среднеазиатской Буддийской империей... Здесь, на этих исторических равнинах, мы соберём армию, столь же мощную, как у Чингис-хана. Затем двинемся, как великий Чингис, и разгромим всю Европу. Старый мир должен умереть, чтобы новый и лучший мир родился на более высокой ступени». Эти утопические рассуждения демонстрируют мистический милленаризм (вера в близкий «конец света» и обновление) среди части белых офицеров в Азии. Сам Унгерн, судя по воспоминаниям, искренне разделял подобные взгляды. Он позиционировал себя как оружие Провидения для исполнения этой миссии. Недаром польский путешественник Фердинанд Оссендовский, ставший его другом в Урге, впервые описал идеологию Унгерна в терминах оккультизма, сравнивая барона с адептом загадочного восточного учения о борьбе Добра и Зла.

Оссендовский, спасаясь от большевиков, прибыл в Монголию и несколько месяцев провёл при ставке Унгерна в начале 1921 года. Позже он опубликовал сенсационную книгу «Звери, люди и боги», в которой живо описал облик «ужасного генерала» и слухи, окружавшие его фигуру. Польский автор не скупился на краски: представил барона мистиком, сгибающим азиатскую мифологию под себя – якобы монгольские воины верили, что Унгерн неуязвим для пуль и обладает сверхъестественной защитой. Оссендовский связал образ барона с легендой о подземном царстве Агарти и «Короле мира», ожидаемом буддийском мессии. Многие сцены в книге носили почти фантастический характер и затем сыграли злую шутку с исторической репутацией Унгерна. В советской пропаганде из его фигуры слепили карикатуру: мол, «чёрный барон» – сумасшедший сатрап, мечтавший установить средневековое царство ужаса. В то же время белоэмигрантские легенды рисовали Унгерна как романтического рыцаря пустыни, борца против «безбожников». В реальности барон был сложной и противоречивой натурой: с одной стороны, жестокий фанатик и антисемит, с другой – идеалист, веривший в свою мессианскую роль.

Падение режима Унгерна. Провозглашённая Богдо-ханом теократическая монархия в Урге просуществовала недолго. Советская Россия не могла терпеть появления очага белогвардейской власти у своих границ и стремилась установить контроль над Монголией. Уже весной 1921 года части Красной Армии (в том числе отряды формально «независимой» Дальневосточной республики) начали наступление на Монголию с севера и востока. В Советской России была также создана Монгольская революционная партия из проживающих там монгольских коммунистов. В марте 1921 года отряд монгольских красных партизан под командованием Дамдина Сухэ-Батора, поддержанный советскими войсками, перешёл границу и двинулся вглубь страны. Одновременно против Унгерна действовали диверсионные группы и шпионы, заб заброшенные в Монголию для подрыва его тыла и агитации населения. Барон решил не ждать окружения в Урге: он собрал войска и двинулся навстречу противнику в Забайкалье. В мае 1921 года Азиатская дивизия Унгерна была реорганизована в две бригады – одна под личным командованием барона, другая под генерал-майором Резухиным. Дивизия насчитывала около 3000 штыков и сабель. Резухин с частью сил совершил рейд на запад, к российской границе у реки Селенги, а Унгерн повёл свою бригаду на север, к городу Троицкосавск (Кяхта) на границе Бурятии.

Наступление унгерновцев захлебнулось почти сразу. Красное командование подтянуло в приграничные районы значительно превосходящие силы, оснащённые броневиками, авиацией, бронепоездами и современным снабжением. В серии боёв 11–13 июня 1921 года белые отряды Унгерна были разбиты и не смогли взять Кяхту. Сам барон отступил в степи Монголии. 6 июля 1921 года советско-монгольские революционные части без боя вошли в Ургу, оставленную унгерновским гарнизоном. Богдо-хан и правительство были номинально оставлены (монарх формально правил до своей смерти в 1924 г.), но фактическая власть перешла к революционному штабу Сухэ-Батора при поддержке советского комиссара.

Остатки Азиатской дивизии, несмотря на потерю столицы, ещё сохраняли боеспособность и отступили на юг Монголии. Унгерн не сдавался: он намеревался перегруппироваться и прорваться в глубь Сибири, рассчитывая на якобы вспыхнувшие там крестьянские восстания против Советской власти. Барон пребывал в иллюзиях относительно поддержки местного населения – на деле сибирское крестьянство уже разочаровалось в белых, а помощи от ожидаемых союзников (Семёнова, японцев) не последовало. Тем не менее он попробовал снова поднять знамя похода. 18 июля 1921 года около 3000 оставшихся унгерновцев начали рейд на Советскую территорию в направлении Верхнеудинска (Улан-Удэ). Им удалось захватить ряд сёл и даже дойти на севере до Новоселенгинска (к 1 августа). Но ситуацию уже было не спасти. Осознав наконец безнадёжность авантюры и приближение крупных сил красных, барон повернул назад в Монголию. 2 августа 1921 года он официально объявил отступление и заявил, что намерен продолжать борьбу с коммунизмом партизанскими методами.

К этому времени моральный дух белых был подорван. Большинство соратников хотели прекратить бессмысленную войну и прорываться в Маньчжурию, чтобы спастись эмиграцией. Унгерн же, одержимый мистическими планами, вынашивал другой маршрут: он предлагал уйти на юг, через территорию Урянхайского края (Тыва) в Тибет, чтобы там искать поддержки у буддийских властей. Это стало последней каплей – доверие к барону истощилось, начались открытые мятежи. 17 августа 1921 года солдаты взбунтовавшейся бригады убили генерала Резухина, ближайшего соратника Унгерна. На следующий день заговорщики предприняли попытку устранить и самого барона, но тому удалось бежать из лагеря на несколько часов. Оказавшись отрезанным от своих русских частей, Унгерн искал убежища среди верных ему монгольских дружин. По свидетельствам, некоторое время он скитался с небольшим отрядом монгольской конницы, которая, однако, не решилась ни поддержать его далее, ни убить – они попросту покинули барона, разоружив его. Оставшаяся белая армия распалась на мелкие группы и разбежалась к границам Монголии и Китая.

20 августа 1921 года Роман Унгерн-Штернберг был захвачен красными партизанами. Командир советского отряда Пётр Щетинкин, действовавший в глубокому тылу, сумел выследить и арестовать барона на территории Монголии. Так завершился его легендарный поход. Дальнейшая расправа не заставила себя ждать: большевики спешили показать пример и поквитаться с «бароном-маньяком». В Новониколаевске (ныне Новосибирск) организовали показательный судебный процесс, продлившийся всего около 6 часов. Проходил он 15 сентября 1921 года, председательствовал эмиссар ЦК Ярославский (Минеем Губельман). Унгерн держался на суде безстрастно и презрительно. По протоколам, он сухо отвечал на вопросы, иногда отпуская саркастические ремарки – например, объяснил, что носил монгольский халат, «чтобы солдаты издалека видели командующего», а Богдо-хан, мол, «любит шампанское». Виновным себя барон не признал, но это не имело значения: трибунал приговорил его к расстрелу за контрреволюцию. В тот же вечер, 15 сентября 1921 года, 35-летний барон Унгерн-Штернберг был расстрелян без публики на окраине Новониколаевска. Так закончилась его необычайная жизнь, оставив после себя шлейф легенд и противоречивых оценок.

Примечательно, что когда в Монголию дошла весть о казни барона, Богдо-хан распорядился отслужить поминальные молебны во всех храмах страны. Хотя монгольский правитель и отрёкся от союзника ради спасения престола, в душе он, очевидно, чтил память человека, освободившего его от плена. Эта деталь хорошо отражает двойственность отношения к Унгерну: для одних он был кровавым палачом, для других – героем-мучеником, павшим за монархические идеалы.

«Святой воитель» в монгольской памяти: мифы и наследие

Судьба барона Унгерна породила обширную мифологию, особенно в Монголии, где его поход оставил глубокий след. В народной памяти многих монголов он запомнился как Цагаан Барон («Белый барон») или даже Цагаан Бурхан – «Белый Бог» войны. Современники отмечали, что среди простого люда ходили легенды о неуязвимости Унгерна: будто бы пули обходили его стороной, а сам он являлся перевоплощением древнего воинского духа. По свидетельству монгольского учёного Б. Ринчина, еще долгие годы после гибели барона старики пересказывали истории, как на помощь с Севера пришёл «белый богатырь» с войском и избавил страну от чужеземных захватчиков. Эти рассказы переплелись с буддийскими представлениями о защите родной земли. Дело в том, что в пантеоне тибетского буддизма имеется грозный защитник веры Джамсаран (он же Махакала) – покровитель Урги. Урга (Хурэ) считалась посвящённой Джамсарану, и освобождение столицы в 1921 году породило в воображении монголов очевидную параллель: Унгерн выполнил миссию самого божества-защитника, явившись с Севера, как гласили древние пророчества о помощи Шамбалы. К тому же барон заявлял целью восстановление власти маньчжурского императора в Китае, а маньчжурские богдо-ханы традиционно покровительствовались героями Гэсэра – ещё одного мифического образа защитника Азии. Добавляли мистики и факты: за всё время походов Унгерн лишь пару раз был легко ранен, несмотря на постоянное участие в сражениях. Всё это сложилось в своеобразный культ – барона начали отождествлять с воинским ипостасью Гэсэра и Джамсарана, считая его посланником небес для спасения Монголии. Отсюда прозвище «Белый бог войны», которое закрепилось в ряде монгольских публикаций о нем.

Конечно, официальная историография Монголии в XX веке (особенно в период Народной Республики, ориентированной на СССР) трактовала Унгерна крайне негативно. Советская пропаганда навесила на него ярлык «харын барон» – злого «чёрного барона», врага революции, устрашавшего народ зверствами. В монгольских учебниках героем освобождения стали исключительно свои революционеры – Сухэ-Батор и другие коммунисты, которым приписывалась решающая роль в победе над Унгерном. Барон же изображался чужеземным реакционером, чья авантюра лишь на время отдалила установление народной власти. Например, уже летом 1921 года, сразу после разгрома остатков унгерновцев, в Урге торжественно провозгласили Народную революцию, а центральная площадь была названа именем Сухэ-Батора. Советские и монгольские киноленты (такие как фильм «Исход» 1968 года) показывали барона кровожадным злодеем, которого народные герои свергают ради светлого будущего.

Однако народная память на уровне фольклора и семейных преданий была сложнее официальной линии. В среде старшего поколения монголов сохранялось уважение к Унгерну как к человеку, вернувшему стране независимость пусть и на короткое время. В кулуарах его именовали “Унгерн-Хан”, вспоминая, что Богдо-хан даровал ему княжеский титул хана. С именем барона связывали установление порядка после смуты 1919–1920 годов. Даже многие ламы, пострадавшие потом от репрессий коммунистов, поминали его добром: ведь Унгерн защищал буддийскую церковь, а красные вскоре начали бороться с религией. Известно, например, что последний Богдо-хан, узнав о смерти барона, велел отслужить по нему заупокойные службы во всех монастырях – несмотря на то, что формально монарх в последние месяцы дистанцировался от бывшего союзника. Это символичный жест, свидетельствующий о признательности духовенства.

С течением времени образ «Безумного барона» оброс легендами и противоречивыми оценками. После демократических реформ 1990-х годов в Монголии стало возможно более открыто обсуждать те страницы истории. В стране вышли книги, переосмысляющие роль Унгерна уже вне идеологической догмы. Некоторые историки и публицисты прямо называют его “основателем современной Монголии”, поскольку именно его действия привели к фактическому обретению независимости в 1921 году. Действительно, хотя власть барона вскоре сменилась просоветским правительством, китайское владычество уже не вернулось – Монголия де-факто стала самостоятельным государством. Эту заслугу трудно отрицать. С другой стороны, исследователи не умалчивают и о жестокости унгерновского режима. Архивные документы, ставшие доступными, подтвердили масштабы казней и погромов, учинённых людьми барона. Поэтому в современной Монголии отношение к Унгерну остаётся неоднозначным.

В постсоветский период в Монголии появились и культурные произведения, отражающие легенду об Унгерне. В 1990-е и 2000-е годы были сняты фильмы с его образом. Например, в 2001 году монгольский режиссёр Б. Баяр выпустил художественный фильм «Зөвхөн намайг үхсэний дараа» («Только после моей смерти»), где роль Унгерна сыграл российский актёр Степан Догадин. Фильм попытался показать события 1921 года глазами монголов, передавая харизму и противоречия “барона-авантюриста”. В 2012 году образ Унгерна также появился в монгольском кинофильме «Долоон бурхан харвадаггүй» (историческая драма о революции). Подобные работы свидетельствуют, что фигура Унгерна по-прежнему волнует воображение, будучи вплетённой в национальную мифологию как некий харизматичный, хоть и страшный персонаж из смутной эпохи.

Вне Монголии интерес к «кровавому барону» тоже остаётся высоким. На Западе его жизнь описывается в биографиях и романах (напр., книга Джеймса Палмера «The Bloody White Baron», 2008). В России образ Унгерна также пережил возвращение в публицистику и литературу. Писатель Леонид Юзефович посвятил ему документально-художественное исследование «Самодержец пустыни», где попытался отделить правду от мифов. Многие мифы, кстати, Юзефович опровергает: например, мнение о безумии барона – нет, психиатры признавали его вменяемым, хоть и экстремистом по убеждениям; легенду о “желании стать Буддой” – тоже преувеличение, хотя Унгерн интересовался оккультизмом и носил буддийские атрибуты, но оставался прагматиком в вопросах власти.

Характерно и то, что периодически возникают общественные споры вокруг мемориализации Унгерна. Так, в Эстонии (на родине его предков) в 2020 году группа энтузиастов предложила установить памятник «белому барону». Это вызвало бурную дискуссию: правые историки хвалили его как борца с большевизмом, тогда как еврейские общины и либеральная общественность напоминали о его жестокости и антисемитизме. В итоге идея памятника была отложена из-за противоречивости фигуры Унгерна. Таким образом, даже через сто лет после смерти барон Унгерн-Штернберг продолжает оставаться легендарным персонажем – кто-то видит в нём романтичного рыцаря степей, а кто-то – мрачного военного преступника.

В самой же Монголии сегодня наблюдается в основном стремление более трезво оценить его роль. Официально героем национального освободительного движения признан Сухэ-Батор, и ему стоят памятники. Унгерн же присутствует скорее на периферии исторической памяти – в разговорах, книгах, дискуссиях. Его имя по-прежнему вызывает споры, но уже не табуировано. Монголы признают, что история страны сложна: без иностранного авантюриста Унгерна независимость могла прийти позже, и поэтому, как минимум, ему отдают должное за вклад в изгнание китайской администрации. С другой стороны, тёмные стороны его правления напоминают о цене, заплаченной за свободу. Эта двойственность делает феномен Унгерна-Штернберга таким притягательным для исследования – в нём переплелись освободительная эпопея и трагедия гражданской войны, мистицизм и жестокость, что и породило долгую легенду о «бароне-самодержце пустыни».

Монголия: от «Цагаан Барон» к «Цагаан Хас»

После демократической революции 1990 г. в Монголии стало возможным свободно обсуждать фигуру Цагаан Барона («Белого барона»). В народном фольклоре он остался скорее героем-освободителем, а в 2000-х годах его образ начали активно эксплуатировать ультраправые организации. Так «Цагаан Хас» (Tsagaan Khas, «Белая свастика»), организация, основана в 1990-е годы Ариунболдом Алтанхуумом проявилась как пан-монголистское движение. Группа (по разным оценкам — от «нескольких десятков до сотни человек») публично использует нацистскую символику, трактуя свастику как «древний азиатский знак». В 2010-х активисты преследовали «расово смешанные» пары и иностранцев, а позже попытались переформатироваться в «эко-нацистов», блокируя иностранные горнодобывающие компании — тем не менее, идеология анти-китайского неонацизма остаётся ядром движения. В 2013 г. «Цагаан Хас» объявила о сборе средств на памятник Унгерну в Улан-Баторе, позиционируя его как «освободителя Монголии от китайцев» — эта акция вызвала резкую критику со стороны академиков-буддологов и еврейских общин России, но получила некоторую поддержку в монгольском интернете. Проект несколько раз «замораживался», однако национал-патриотические форумы периодически возвращаются к теме, предлагая поставить статую рядом с современным музеем Богдо-хана. В сувенирных лавках Улан-Батора можно встретить плакаты «Унгерн-хан» в стиле ретро-комиксов, а молодёжные рок-коллективы используют его имя в названиях песен. Историки отмечают, что массовый интерес носит «поп-мифологический» характер — реальные события 1921 г. известны мало, зато работает романтический образ «русского рыцаря степей».

После 1991 г. в русскоязычных изданиях появилось десятки публикаций, переосмысляющих барона как «первого антибольшевистского партизана Евразии». Блогеры-монархисты предлагают канонизировать его как «страстотерпца», а издательства выпускают комиксы «Ungern – Бог войны» с эстетикой manga и Warhammer 40K. Европейские и украинские группировки регулярно публикуют мемы «Ungern Returns» — «Барон возвращается с армией Шамбалы». В 2020 г. радикалы назвают его «примером расовой верности» и «живым доказательством мистической силы арийского духа».В подобных кругах барона преподносят как «гуру» традиционализма, совмещающего европеоидную и азиатскую аристократию, – удобный мостик между неоязычеством и около-буддийским оккультизмом. В 2020 г. депутаты Йыхвиского уезда предложили поставить памятник Унгерну на родовом кладбище; выделено 45 000 €. Проект вызвал протест еврейской общины Эстонии — министр культуры отложил финансирование до общественных слушаний.

Академические историки Монголии (Ш. Оюунчимэг, Н. Пурэв) считают «культ Унгерна» маргинальным: опрос 2022 г. среди студентов Национального университета показал лишь 7% позитивного отношения к барону, тогда как 54% назвали его «историческим злодеем», а 39% затруднились с ответом. Вместе с тем социологи фиксируют, что анти-китайские настроения остаются мощным фактором ультраправой активности, а образ Унгерна служит «символическим контейнером» для лозунгов «защиты степи». Российские специалисты (С. Кузьмин, А. Знаменский) подчёркивают, что современный неофашистский нарратив игнорирует реальные погромы 1921 г. и эксплуатирует миф «белого защитника буддизма». Общественные дискуссии о памятниках показывают явное расслоение: часть монгольских монахов готова «мирно сосуществовать» с образом барона как «кармы истории», тогда как молодые активисты-экологисты используют его в качестве пугала против иностранных корпораций.

Барон Унгерн и семья Рерихов

Интересный культурно-исторический срез связан со сопоставлением феномена Унгерна с деятельностью семьи Рерихов – путешествовавших по Центральной Азии в 1920-е годы. Прямых встреч или контактов между бароном и Рерихами, насколько известно, не происходило: к моменту, когда Николай и Елена Рерихи начали свою знаменитую Центрально-Азиатскую экспедицию (1925–1928), Унгерна уже не было в живых. Тем не менее их идеологические и духовные устремления парадоксальным образом отражали общее время и идеи, витавшие тогда в Евразии.

Барон Унгерн и Николай Рерих – полные противоположности. Первый – военный авантюрист, реакционер, пытавшийся огнём и мечом вернуть старый порядок. Второй – утончённый художник и гуманист, провозглашавший грядущую эру духовного единения Востока и Запада. Но обоих этих людей объединяло глубокое увлечение мистическим Востоком и вера в особую миссию Азии в судьбах мира. Оба черпали вдохновение в буддийских пророчествах, хотя интерпретировали их совершенно по-разному.

В 1920-х годах Николай Рерих разработал масштабный и во многом утопический проект создания в Центральной Азии духовно-государственного образования – Соединенные Штаты Азии (по одной из версий названия). Рерих мечтал о союзе буддийских народов (Тибета, Монголии, Алтая, Бурятии и др.), которые под эгидой высокой духовности образовали бы новое общество – царство Света на земле. В 1923 году он предпринял попытку заручиться поддержкой советского правительства для своей экспедиции. Советские власти сначала будто бы проявили интерес к проекту, но затем охладели, заподозрив Рерихов в шпионаже на фоне общей истерии в правящих кругах.

Тем не менее Рерихи, как и Унгерн, оперировали категориями буддийской эсхатологии. И Унгерн, и Рерих искренне верили в пророчество о Шамбале – легендарном царстве, откуда придёт спаситель человечества. Разница была в том, кого они видели исполнителем пророчества. Барон Унгерн, по версии Оссендовского, мнил именно себя орудием судьбы: мечтал очистить мир от «греховной» цивилизации силой нового Чингисхана. Он пытался воплотить апокалиптический сценарий буквально – организовав реальную армию и поход. Напротив, Рерихи ставили акцент на духовном перерождении: они говорили о “битве Армагеддона” скорее в метафизическом смысле, а не как о резне саблями. Тем не менее, любопытно, что Рерих внимательно изучал историю Унгерна. Известно, что Николай Рерих читал книгу Оссендовского «Звери, люди и боги». По словам историка А. Знаменского, Рерих обратил внимание, как «обычный кавалерийский офицер средней способности вдруг, по стечению обстоятельств, сумел взять под контроль целую страну и чуть было не создал новое царство».

Сходство прослеживается и в мировоззренческом кризисе, который переживали Россия и Азия в те годы. Унгерн и Рерих представляли две противоположные реакции на крушение старого порядка. Один – ультраконсервативный монархист, повернувший назад к «средневековью» и надеявшийся восстановить империю Чингисхана. Другой – возвышенный творец, устремлённый вперёд, к синтезу религий и культур, надеявшийся построить Новую Страну в горах Азии. Но обоих вдохновлял один и тот же Восток с его духовной традицией. Недаром и Рерих, и Унгерн высоко чтили буддизм. Например, Унгерн носил на груди буддийский знак – свастику, эмблему вселенского благополучия. Любопытно и то, что он один из первых европейцев использовал белую свастику в качестве символа своего войска, позже этот знак был скомпрометирован нацистами, но у Унгерна он имел именно буддийско-чингисханский смысл. Рерихи же собирали буддийские святыни, общались с ламами, Елена Рерих переводила буддийские тексты и утверждала контакт с махатмами – духовными учителями гималайской традиции.

Оссендовский в своих мемуарах записал легенду о подземном царе Агарти, услышанную в Монголии. Эта легенда о “Короле мира”, скрытом в недрах Азии. Как известно, о том же мотиве писал и Николай Рерих в дневниках экспедиции («Алтай – Гималаи», «Шамбала»), где многократно ссылается на рассказы лам о грядущем Будде-спасителе, и о войске Шамбалы, которое уничтожит зло. Только по этим одним фактам становится понятно, насколько глобальна и повсеместна была вера в Шамбалу в Азии тех лет.

Можно сказать, что Остаточная аура Унгерна сопровождала Рериха в его путешествиях: местные люди, с которыми общалась семья Рерихов, еще хорошо помнили барона и, возможно, делились слухами об «аватаре воинского божества». Экспедиция Рериха проходила через Монголию в 1926–1927 годах, где они встречались с монгольскими властями и ламами. Нельзя исключать, что на этих встречах вспоминали и бурные события 1921 года – хотя конкретных записей об этом нет, сам факт контакта Рериха с теми же буддийскими кругами, что некогда поддержали Унгерна, характерен. Известны также и несколько картин, написанных Николаем Константиновичем так или иначе связанных с наследием тех бурных лет, например "Город Джа Ламы".

В духовном плане Рерихи, конечно, были несравненно более гуманистичны. Они провозглашали “культуру сердца” и пытались объединить людей через искусство и знание. Характерно, что идея «великого учителя Востока», который явится спасти мир, по сути произросла из той же исторической почвы, что и кровавый мессианизм Унгерна. Оба явления были реакцией на колоссальный кризис цивилизации после Первой мировой и революций. Недаром Знаменский называет их всех «детьми своего времени – эпохи крайностей, породившей тоталитарные мечтания». Он отмечает, что искали Шамбалу и справа, и слева: и оккультисты-националисты, и большевики.

Связь Унгерна с семьёй Рерихов носит опосредованный, идейно-символический характер, связь через дух времени – через веру в Восток как источник обновления. Если барон Унгерн стал печально известен как человек, попытавшийся “мечом рубить путь к Шамбале”, то Рерихи внесли в культуру иной образ – мечтателя, ищущего Шамбалу не во внешней войне, а во внутренних озарениях. В каком-то смысле Рерихи предлагали миру альтернативу пути Унгерна: не кровавое возрождение прошлого, а творческое устремление к будущему, где синтез религий и знаний приведёт к новой эре. Однако и тот, и другой подходы оказались утопическими. Монголия пошла ни по сценарию Унгерна, ни по сценарию Рериха, а по своему – через социализм к современной республике.

В письмах Елены Рерих есть упоминания, что монгольские старцы утверждали, что пришествие воинства Шамбалы ещё впереди. Можно заключить, что миссия Унгерна – стала лишь «искажённым эхом» пророчества. В целом же, история барона Унгерна и история семьи Рерихов – как две параллельные линии, которые не пересекались напрямую, но отразили схожие темы эпохи. Они показывают, как в 1920-е годы Россия и Азия жили ожиданием больших перемен и искали ответы либо в мистике прошлого, либо в утопиях будущего. Барон Унгерн-Штернберг остался в истории как мрачный “воин апокалипсиса”, чья вспышка была быстротечной и трагичной. А Рерихи запомнились как светлые “странники утопии”, чьи идеи о Шамбале и мире через культуру до сих пор привлекают последователей во всём мире. Их невидимая связь – предупреждение потомкам о том, сколь опасно смешивать политику с мистикой. История Унгерна служит примером, как романтика восточных пророчеств может обернуться кровавой реальностью. А параллельно история Рерихов учит, что и благие намерения могут разбиваться о реалии геополитики. Как известно, экспедиция Рериха не привела к созданию Нового государства мира и благоденствия на земле, однако оставила нам богатое культурное наследие.

---

Феномен барона Унгерна-Штернберга – это не только часть истории Гражданской войны, но и часть интеллектуальной и духовной истории Евразии. Его имя оказалось вписано и в народные легенды Монголии, и в эзотерические легенды Запада. Академические исследования продолжают раскрывать новые грани этого явления. Современные историки подчеркивают, что многие ужасы, приписанные барону, были измышлены или преувеличены – зачастую наши знания о нём «проистекают в конечном счёте из пера не самого надежного (хотя и очевидца) путешественника Оссендовского». Но одновременно идёт и развенчание белых мифов. Образ Унгерна притягивает сочетанием неистовства и убежденности, мистики и реальной истории. Недаром и через столетие мы обсуждаем его под разными углами – то ли как «белого рыцаря Азии», то ли как «безумного барона». В этом и заключается феномен Унгерна-Штернберга – легенда, рожденная на стыке Востока и Запада, где история переплелась с мифом.

---

Хронологическая таблица

Год	Событие
1886	Рождение Романа Унгерн-Штернберга в Граце (Австро-Венгрия)
1891	Развод родителей, переезд в имение отчима в Эстонии
1905	Влияние Первой русской революции, формирование антисемитских взглядов
1908	Окончание Павловского военного училища, начало службы на Дальнем Востоке
1914	Участие в Первой мировой войне, получение Георгиевского креста
1917	Февральская революция, участие в корниловском мятеже, бегство в Забайкалье
1918	Формирование Азиатской конной дивизии в Даурии
1919	Поездка Унгерна в Маньчжурию и Пекин, брак с княжной Цзи
1920	Начало похода в Монголию, первый штурм Урги (октябрь)
1921	Взятие Урги (4 февраля), провозглашение монархии Богдо-хана (22 февраля)
1921	Поражение под Кяхтой (июнь), падение Урги (6 июля)
1921	Пленение Унгерна (20 августа), расстрел в Новониколаевске (15 сентября)
1921	Поминальные молебны по Унгерну в монгольских монастырях (сентябрь)
1926–27	Экспедиция Рерихов в Монголию, встреча с Богдо-ханом
1990-е	Начало переосмысления роли Унгерна в Монголии после демократических реформ
2001	Выход фильма «Зөвхөн намайг үхсэний дараа» с образом Унгерна
2012	Образ Унгерна в фильме «Долоон бурхан харвадаггүй»
2020	Обсуждение памятника Унгерну в Эстонии (отложено)

Источники:

• Palmer, James. The Bloody White Baron. Basic Books, 2008 – (научно-популярная биография барона Унгерна).

• Kuzmin, S.L. Барон Унгерн: мифы и факты, 2011 – (исследование, разбор легенд об Унгерне).

• Kuzmin, S.L., Mitruev, B.L. Baron Ungern-Sternberg as the God of War: historical and religious grounds, Oriental Courier, 2023 – (статья о восприятии барона как «бога войны» в монгольской традиции).

• Андреев А.И. Оккультизм и мистика в жизни Н.К. и Е.И. Рерих // Рерихи: Мифы и факты. 2011 – (о духовных исканиях семьи Рерихов, контекст эпохи).

• Знаменский А. Красная Шамбала: Магия, пророчество и геополитика в сердце Азии. Quest Books, 2011 – (исследует использование легенды Шамбалы разными силами, упоминает Унгерна и Рерихов).

• Протоколы допроса и суда над Р.Унгерн-Штернбергом, сентябрь 1921 – (опубликовано в сб.: Гражданская война в Сибири, Новосибирск, 2011).

• Оссендовский Ф.А. Звери, люди и боги. 1922 – (мемуары очевидца, друга Унгерна; ценны, но содержат преувеличения).

• Алюшин Д. Азиатская одиссея. Харбин, 1923 – (роман-воспоминание офицера Унгерна с описанием их идей).

• Исторические исследования на русском и английском языках (статьи в журналах Inner Asia, Исторический вестник и др.) – например, Boyd J. The United States Military Attaché’s Reports on Baron von Ungern, Inner Asia vol.12 №2 (2010), где анализируется образ Унгерна и достоверность свидетельств.

• Материалы Википедии (русской и английской) с ссылками на первоисточники: Roman von Ungern-Sternberg (en), Унгерн-Штернберг, Роман (ru) и др.

Основные ссылки

1. James Palmer. The Bloody White Baron (2008) — полное издание https://archive.org/details/bloodywhitebaron00palm

2. Sergey L. Kuzmin. Baron Ungern: Myth and Reality (2011) — PDF / Academia https://www.academia.edu/40404052/Baron_Ungern_Myth_and_Reality

3. Leonid Yuzefovich. Самодержец пустыни (2012) — текст на Litmir https://www.litmir.me/br/?b=193312

4. Wikipedia • “Roman von Ungern-Sternberg” — https://en.wikipedia.org/wiki/Roman_von_Ungern-Sternberg • “Mongolian Revolution of 1921” — https://en.wikipedia.org/wiki/Mongolian_Revolution_of_1921

5. Military Order № 47 of Baron Ungern (7 Feb 1921) — факсимиле PDF https://istmat.info/files/uploads/66825/ungerndocs1921.pdf

6. Protocols of the Interrogation and Trial of R. F. von Ungern-Sternberg (Sep 1921) — цифровая копия РГАСИ https://dlib.rsl.ru/viewer/01005024687

7. John Boyd. “The U.S. Military Attaché’s Reports on Baron von Ungern.” Inner Asia 12(2), 2010 — DOI https://doi.org/10.1163/146481710X535752

8. Ferdinand Ossendowski. Beasts, Men and Gods (1922 / англ. перевод) — Archive.org https://archive.org/details/beastslionsmenandgods00ossenrich

9. Dmitry Alyushin. Азиатская одиссея (Harbin, 1923) — скан PDF https://historyfoundation.ru/books/alyushin_aziatskaya_odisseya_1923.pdf

10. А. И. Андреев. «Оккультизм и мистика в жизни Н. К. и Е. И. Рерих» (2011) — elibrary.ru https://www.elibrary.ru/item.asp?id=26022113

11. A. Znamenski. Red Shambhala: Magic, Prophecy and Geopolitics in the Heart of Asia (2011) — Quest Books https://www.questbooks.com/index.php?route=product/product&product_id=160

12. Фотоархив кампании 1921 г. — Государственный центральный музей Монголии, фонды 14/2 http://museum.mn/en/collections/central-archive-1921

Дополенительные источники

1. Tsagaan Khas — статья Wikipedia (обновл. 2025-05-24) https://en.wikipedia.org/wiki/Tsagaan_Khas

2. Reuters/Wider Image «Mongolia’s environmental neo-Nazis» (Barria, 2013) https://widerimage.reuters.com/story/mongolias-environmental-neo-nazis

3. The Atlantic «A Mongolian Neo-Nazi Environmentalist…» (2013) https://www.theatlantic.com/photo/2013/07/a-mongolian-neo-nazi-environmentalist-walks-into-a-lingerie-store/100547/

4. The Guardian «Mongolian neo-Nazis: anti-Chinese sentiment fuels rise…» (Branigan, 2010) https://www.theguardian.com/world/2010/aug/02/mongolia-far-right

5. LiveJournal пост «В столице Монголии появится памятник барону Унгерну» (2013) https://dwk83.livejournal.com/149894.html

6. Rewizor.ru «В Эстонии хотят поставить памятник барону Унгерну» (2020) https://www.rewizor.ru/other/news-copy/v-estonii-hotyat-postavit-pamyatnik-baronu-ungernu/

7. Christopher Othen blog «On the Trail of the Bloody Baron» (2017) https://christopherothen.wordpress.com/2017/05/26/on-the-trail-of-the-bloody-baron/

8. Adam Dohnal «Baron Roman von Ungern-Sternberg: Between Global Pop Culture and Mongolian Historiography» (2023, PDF) https://www.researchgate.net/publication/374374923

---

Иван Фёдоров

• Telegram

• VK