Ригидность социальных систем
Или почему неэффективные институты живут веками и чем чреваты резкие перем
Инерция и самосохранение: почему системы сопротивляются изменениям
Социальные системы – будь то государство, экономический уклад или культурная традиция – обладают выраженной инерцией. Они стремятся сохранить себя, и это стремление заложено в самих механизмах их функционирования. Рассмотрим несколько ключевых причин этой ригидности.
1. Правило «выигравший получает все» и ловушки path dependence. Экономисты и историки заметили, что случайные или второстепенные факторы на ранних этапах развития системы могут определить ее дальнейший путь, даже если впоследствии этот путь окажется неоптимальным. Яркий пример – концепция path dependence («зависимость от траектории»). Маленькое преимущество или удачное стечение обстоятельств могут закрепить определенную технологию или институт, обеспечивая ему нарастающее возвратное усиление (increasing returns). Со временем система делает столько инвестиций (материальных и социальных) в эту траекторию, что свернуть с нее почти невозможно – возникает эффект “lock-in”, когда прошлый выбор становится практически необратимым. Например, клавиатурная раскладка QWERTY изначально была придумана для механических пишущих машин, чтобы замедлять набор и предотвращать заедание клавиш. Это далеко не самая эффективная раскладка с точки зрения скорости печати, но она стала стандартом, потому что раннее распространение создало критическую массу пользователей и инфраструктуры. Аналогично, социальные институты могут «застрять» в неоптимальной форме из-за исторической инерции: менять их дорого, трудно и невыгодно для тех, кто уже приспособился.
2. Власть, выгода и целенаправленное сопротивление изменениям. Часто неэффективные институты сохраняются вовсе не случайно, а потому что служат чьим-то интересам. Политические и экономические элиты, группы давления – все, кто получает выгоды от статус-кво, – будут сопротивляться реформам. Экономист Дарон Асемоглу в работе по моделированию институтов задается вопросом: если одни институты явно лучше для развития общества, почему же нередко побеждают “неэффективные”? Его вывод: потому что институты выбираются не “обществом в целом”, а теми, у кого есть власть, и они стремятся максимизировать собственные выгоды, а не общественное благосостояние. Экстрактивные, эксплуататорские институты (по терминологии Асемоглу и Робинсона) могут обеспечивать обогащение узкой верхушки, и поэтому эта верхушка делает все, чтобы сохранить систему. Возникает своего рода пакт элит, поддерживающий стагнацию. Как отметил Торстен Перссон, распространена ошибка считать, будто если институты долгоживущие и повсеместные, значит, они эффективны – на самом деле они могут просто эффективно обслуживать интересы влиятельных групп.
Более формально, модели политической экономики показывают, что сохранение институтов – “естественное” состояние. Изменения требуют необычного стечения обстоятельств. Например, в модели Асемоглу институциональная инерция преодолевается только когда происходят нестандартные события: когда средний класс неожиданно сумеет коллективно организоваться и бросить вызов элитам, или когда внешние удары подрывают ресурсы правящей группы. Если же у элиты есть ресурсы для подавления протеста (силовой аппарат, доходы от нефти и т.п.), они будут использовать их, и старый режим устоит. То есть, “курс на месте” – это базовый сценарий, а изменения требуют дополнительных усилий и риска. Недаром говорится, что революции – редкое исключение, а долгие периоды кажущегося равновесия – это правило.
3. Социальное программирование и автопоэзис: система как организм. Помимо рациональных интересов, в работу включаются и культурно-психологические механизмы. Социальный порядок поддерживается нормами, ценностями и верованиями, которые прививаются членам общества с детства. Люди искренне начинают считать существующий строй естественным и правильным, даже если он ущемляет их собственные интересы. Современные исследователи (например, Ф. Хейллиген и соавт.) описывают социальные системы как автопоэтические – само-воспроизводящиеся – сети правил и установлений. Такая система ведет себя подобно живому организму: стремится к самосохранению, гасит любые отклонения, воспринимая их как угрозу своему «организационному ядру». В социальном контексте это проявляется через мощные механизмы контроля: нарушение норм карается (юридически или общественным осуждением), конформизм поощряется. Диссонансные идеи объявляются ересью, подрывом устоев – их либо маргинализуют, либо перехватывают и впитывают, нейтрализуя опасность. Как пишут Хейллиген с коллегами, ригидность социальных систем – не побочный эффект, а часть их сущности: «автопоэтическая система стремится к самоподдержанию и поэтому противодействует любым процессам, грозящим нарушить ее организацию; в частности, она будет подавлять все, что ставит под вопрос определяющие ее правила». Эту фразу можно понять буквально: устоявшийся строй активно подавляет и вытесняет даже зарождающиеся мысли о кардинальной реформе. Так, в авторитарных культурах поколениями прививается убеждение, что «иначе нельзя» – и даже потенциальные революционеры зачастую мыслят в парадигме старого режима.
Механизмов такого «социального программирования» множество. Одни действуют на уровне эмоционально-поведенческом: страх наказания и осуждения, чувство вины или стыда за отступление от норм, отвращение к «нечистым» идеям – все это прививается через воспитание и массовую культуру. Другие – на уровне нарратива: господствующая идеология предлагает истории (мифы), оправдывающие порядок вещей и демонизирующие его альтернативы. Например, до отмены крепостного права русский крестьянин мог искренне верить, что барин – его «кормилец» и бунт против него греховен. Когнитивные барьеры (эффект статус-кво, боязнь неизвестного, рационализация «как есть») дополняют картину. В итоге система приобретает «иммунитет» к изменениям: диссидентов – в тюрьму или в изгои, еретические идеи – в анекдоты и маргиналии, а основная масса населения даже не помышляет о смене правил игры.
4. Сложность и взаимозависимость: зачем трогать то, что работает? Наконец, нельзя забывать и объективную сложность социальных систем. Общество – это переплетение множества подсистем: экономики, правопорядка, культуры, и т.д. Все элементы взаимосвязаны и настроены друг на друга. В кибернетике, как и в биологии, есть понятие "гомеостаз": способность системы саморегулироваться и возвращаться в равновесие после внешних возмущений. Социальные институты часто образуют балансирующие петли обратной связи. Любая реформа неизбежно затрагивает чьи-то интересы и привычки, порождая компенсаторные усилия противодействия. Например, попытки быстрой либерализации экономики могут привести к росту криминала и хаоса, на что общество ответит запросом на «сильную руку» и возврат к прежнему порядку.
К тому же во многих случаях система выполняет пусть плохо, но какую-никакую функцию, и резкая ее отмена чревата неизвестностью. Представим ветхий мост: он может быть опасен, движение по нему затруднено – но люди к нему привыкли. Закрыть мост, не построив новый, – значит сначала создать транспортный коллапс. Поэтому часто плохой институт терпят до последнего, пока он окончательно не обрушится либо пока не появится готовая замена. Такая структурная инерция особенно характерна для крупных систем с множеством участников: чтобы их одновременно убедить действовать по-новому, нужна либо сильная централизованная власть, либо чрезвычайные обстоятельства.
Промежуточный итог. Социальные системы обладают внутренними свойствами самосохранения – от экономической невыгодности перемен для элит до глубоко укорененных норм и сложных взаимозависимостей, затрудняющих реорганизацию. Но история показывает, что все же рано или поздно изменения происходят. Причем зачастую они принимают форму не плавной эволюции, а взрывных переломов. Далее мы рассмотрим, какие математические и системные модели описывают столь нелинейную динамику: почему десятилетия стабильности вдруг сменяются бурей, и можно ли уловить приближение этого момента.
От постепенности к катастрофе: нелинейная динамика социальных изменений
В физике и математике накоплен большой аппарат для описания систем, которые долго находятся в одном состоянии, а затем резко переходят в другое. Эти модели удивительно точно отражают то, что мы видим в социуме: «эффект последней капли», «точки невозврата», взрывной рост протестов – все это находит аналогии в науке о сложных системах.
1. Теория катастроф: маленькое изменение – большой эффект. Во второй половине XX века французский математик Рене Том разработал теорию катастроф – раздел математики, изучающий скачкообразные изменения состояний. Слово «катастрофа» здесь означает не обязательно бедствие, а разрыв непрерывности: когда плавное изменение параметров приводит к внезапному скачку в поведении системы. Классический пример – переворот лодки. Если вы наклоняетесь в лодке постепенно, сначала она наклоняется плавно. Но дойдя до критического угла, лодка внезапно переворачивается – это и есть катастрофа в терминах Тома. Маленькое дополнительное изменение вызвало непропорционально большой результат. В социальных науках давно искали подобные модели для революций и кризисов. Теория катастроф дает математический язык для таких ситуаций: например, модель складной катастрофы (cusp catastrophe) описывает систему с двумя состояниями равновесия, между которыми при определенных условиях происходит резкий скачок.
Проще говоря, теория катастроф изучает, как малые изменения обстоятельств могут вести к внезапным и драматическим сдвигам в исходе. Представьте общественное настроение, которое годами ухудшается лишь слегка – скажем, растет недовольство властью – но внешне все спокойно. Страна выглядит стабильной. Однако существует точка бифуркации: когда недовольство превышает некоторый порог, равновесие нарушается и начинается лавина перемен – массовые протесты, революция. Часто сложно заранее сказать, где этот порог, – как и та самая «последняя капля», – но постфактум видно, что система перешла в новое состояние.
2. Фазовые переходы и “tipping points”. Ещё одна полезная аналогия – фазовый переход из термодинамики. Вода может нагреваться от 1°C до 99°C и при этом оставаться жидкой. Изменения идут количественные (температура повышается), но не качественные. Однако при 100°C происходит скачок – вода закипает, превращаясь в пар, причём практически мгновенно по всему объуму. Подобно этому, социальные изменения могут долго назревать скрыто, пока не достигнут «температуры кипения». В общественных науках популярна метафора «tipping point» – переломного момента, “точки опрокидывания”. Её ввёл Малькольм Гладуэлл, сравнив социальные эпидемии (распространение идей, тенденций) с химическим фазовым переходом. Как образно пишет Б. Хантер, «переход воды в лёд – хороший пример tipping point. До 0°C вода остается полностью жидкой, ниже – мгновенно весь объём становится льдом; 0°C есть тот самый переломный момент».
До tipping point система обладает сопротивляемостью к изменениям (воде сколько ни повышай температуру, она всё ещё вода). Но при достижении критической точки сопротивление исчезает: малейшее дополнительное воздействие – и система сменяет фазу. В социальных сетях или массовых движениях это проявляется так: идея или поведение долгое время остаются маргинальными, распространяясь медленно, но в какой-то момент наступает взрывной рост, лавинообразное принятие – как говорится, «идея овладела массами». Это и есть социальный фазовый переход.
3. Хаос и нелинейность: непредсказуемые траектории. Теория хаоса дополняет картину, указывая, что даже детерминированные системы могут вести себя непредсказуемо, если в них присутствует нелинейность. Траектория таких систем чутко зависит от начальных условий – малые различия со временем разрастаются экспоненциально (тот самый “эффект бабочки”, когда взмах крыла бабочки в одной части мира может через цепь атмосферных процессов вызвать ураган в другой). Применительно к обществам это означает: мы можем знать все основные «законы» социодинамики, но точно предсказать момент и форму краха крайне трудно, потому что на макроуровне проявляются усиленные микрофлуктуации.
Хаос-теория описывает состояние на грани перехода от порядка к беспорядку. Социальная система может долго быть в упорядоченном режиме (стабильный авторитарный режим, например), но по мере усложнения и накопления внутренних противоречий ее поведение становится все более нестабильным, подверженным случайным возмущениям. В хаотическом (в научном смысле) режиме система уже не возвращается к старому порядку, но и новый уклад еще не оформился – наблюдается турбулентность, резкие колебания курса. Некоторые исследователи полагают, что общества могут пребывать на границе хаоса, где они наиболее чувствительны к воздействиям, а следовательно, прогнозы сверх краткосрочных периодов ненадежны.
Важно подчеркнуть: хаос – не полное отсутствие правил, а особый тип динамики, в котором все же есть скрытая структура (т.н. «странный аттрактор»). Это значит, что сценарии крупномасштабных перемен повторяются, даже если конкретные детали различны. Например, революции в разных странах имеют сходные фазовые портреты: нарастающий кризис – спусковой событие (убийство, фальсифицированные выборы) – вспышка народного гнева – период хаотических потрясений – установление нового порядка. В каждом случае «бабочка взмахнет крыльями» по-своему, но общая логика сохранится.
4. Самоорганизация и критичность: когда система сама готовит свой обвал. В 1980-х физики Пер Бак и др. предложили концепцию самоорганизованной критичности. Согласно ней, некоторые сложные системы естественным образом эволюционируют к состоянию на грани нестабильности, в котором небольшие события могут вызвать каскады любых масштабов. Их знаменитая модель – песчаная горка: если сыпать песок кучкой, сначала песчинки просто образуют горку. Но по мере роста горки наклон склонов приближается к критическому. В какой-то момент каждая новая песчинка может вызвать обвал – иногда небольшой (горка чуть обсыпалась и устояла), а иногда и крупный, обрушив значительную часть склона. Размеры обвалов распределены по степенному закону – то есть много мелких, но изредка бывают и катастрофически большие. Бак предположил, что аналогично в экономике или социуме возможны самоорганизующиеся критические состояния, объясняющие, например, частые мелкие кризисы и редкие большие крахи.
Применяя эту идею к социальной динамике, можно сказать: общество может накапливать «напряжения» (социальные, экономические, культурные противоречия) до тех пор, пока не достигнет критического состояния. Затем любое случайное событие – даже относительно незначительное – способно спровоцировать непропорционально мощный «обвал». Пример из истории: длительное угнетение и нищета французского третьего сословия создали критическое состояние к концу 1780-х. Поводом же к Великой Французской революции во многом стал неурожай и голод 1788 года, что привело к созыву Генеральных штатов и далее к цепи событий, быстро вышедших из-под контроля. Грубо говоря, искра попала на порох. Такими «искровыми» событиями часто бывают: смерть или убийство харизматичного лидера, резкое ухудшение экономической ситуации, крупный коррупционный скандал, который обнажил весь гной – по отдельности они не обязательно велики, но в сочетании с накопленным контекстом способны обрушить старые институты.
5. Порядок через хаос: новые структуры из кризиса. Интересно, что с точки зрения синергетики (науки о самоорганизации, см. И. Пригожин) катастрофа не означает конец системы, а скорее ее перевоплощение. Пригожин ввел понятие диссипативных структур: это структуры, которые возникают из хаоса при постоянном притоке энергии. В социальной аналогии кризис – это время, когда старые связи рвутся, но из флуктуаций может вырасти новая организация, если есть ресурсный и информационный обмен. Пригожин писал, что вблизи точек бифуркации флуктуации определяют, по какому пути пойдет дальнейшее развитие системы – грубо говоря, случай может решить, какой именно новый порядок установится. Его статья 1976 года «Порядок через флуктуации: самоорганизация и социальные системы» прямо применяла эти идеи к обществам. В ней отмечалось, что если изменения невелики и акторы способны их контролировать, система удерживается в стабильном режиме колебаний, но если флуктуации становятся слишком велики и выходят из-под контроля, то даже небольшой дополнительный толчок приводит к радикальной перестройке функций и структуры системы – происходит “драматическая трансформация”. Иначе говоря, чем дальше система от равновесия, тем большую роль играют случайности и тем резче могут быть перемены.
Подобная картина наблюдается во многих революциях: вначале элита успешно подавляет отдельные протесты (контролирует малые флуктуации). Но по мере усиления кризиса контроль слабеет: армия начинает колебаться, экономика разваливается – система отходит «далеко от равновесия». Тогда какая-нибудь частная стычка (например, солдаты открыли огонь по демонстрантам – как в Петербурге в 1905) служит тем самым толчком, из-за которого весь порядок «переключается» на другой строй.
Теория сложных систем дает несколько перспектив на природу социальных взрывов. Они могут рассматриваться как катастрофы (бифуркации) – скачки на графике параметров, как фазовые переходы – изменение состояния вещества, как хаотическая динамика – режим непредсказуемости после прохождения через период удвоения, или как самоорганизованный критический коллапс – естественный итог накопления напряжений. Все эти метафоры дополняют друг друга. В целом вывод один: чем дольше система сопротивлялась изменениям, тем более неуправляемыми и масштабными эти изменения могут быть, когда наконец наступят. Революции часто более радикальны, чем планируемые реформы, потому что к моменту революции компромиссные решения уже упущены.
Возникает вопрос: можно ли предсказывать такие переходы? Здесь на помощь приходят как математические индикаторы (например, в теории динамических систем известны предвестники бифуркаций: замедление отклика системы, увеличение корреляции флуктуаций), так и исторические модели. Развивается дисциплина клиодинамика, в рамках которой ученые (например, Петер Турчин) анализируют большие базы исторических данных, выявляя циклические закономерности кризисов. Тот же Турчин еще в 2010 г. предсказывал, что около 2020-х в США начнется всплеск нестабильности, связанный с «перепроизводством элит» и нарастающим неравенством – что, похоже, и подтвердилось событиями последних лет. Конечно, точные даты и триггеры просчитать почти невозможно – социум не лаборатория, эксперимент не поставить. Но понимание механики инерции и срывов вооружает нас лучшим видением рисков. К примеру, если мы видим долгий период отсутствия реформ на фоне нарастающих скрытых проблем, можно заподозрить, что система приближается к точке фазового перехода.
Интегральная теория и спиральная динамика: уровни сознания как рамки перемен
Американский философ Кен Уилбер и психолог Клэр Грейвз (чьи идеи развили Дон Бек и Кристофер Коэн в модели спиральной динамики) предлагают рассматривать развитие обществ в терминах смены уровней сознания/ценностей. Согласно этим теориям, человеческие группы (как и индивиды) проходят через последовательные стадии развития мировоззрения – от примитивно-выживательного, через племенной, воинственно-иерархический, традиционный, модерновый, постмодерновый и далее к интегральному. Каждая стадия (в спиральной динамике они обозначаются цветами, например: Пурпурный, Красный, Синий, Оранжевый, Зеленый, Желтый и т.д.) характеризуется своей системой ценностей и представлений о правильном устройстве общества.
Как это связано с ригидностью? Дело в том, что социальные институты создаются под доминирующий уровень сознания. Если общество в среднем «традиционное» (условно "Синий" уровень: вера в абсолютные истины, иерархию, порядок и стабильность), то и институты – религия, государство, законы – будут строиться исходя из этих ценностей. Такая система будет стабильна, пока ценностный консенсус разделяется большинством. Но по мере развития условий (например, экономического роста, образования, контактов с иными культурами) неизбежно возникает следующий пласт ценностей – скажем, модерновый рационализм и индивидуализм ("Оранжевый" уровень: предпринимательство, наука, личный успех). Однако старые институты «не перестроятся по щелчку» под новые идеи. Получается разрыв между культурой и структурами. Уилбер называет это «кризис легитимности»: когда прежние мировоззренческие основы уже не достаточны, чтобы удерживать доверие населения, а новые основы еще не оформились в работающие институты. Он отмечает, что попытки внедрить новые системы управления без соответствующего сдвига коллективного сознания ведут к серьезным проблемам.
Например, внедрение демократических институтов (выборов, парламента) в обществе, где значительная часть населения придерживается традиционно-кланового мышления, часто приводит к фасадной демократии или хаосу – потому что культурный уровень не поддерживает форму института. Это наблюдалось во многих странах, получивших независимость или «импортировавших» западные институты: без параллельного эволюционного роста ценностей реформы либо проваливаются, либо оборачиваются фарсом.
Спиральная динамика вводит понятие «скачка на следующий уровень», который сопровождается кризисом – так называемой фазой «гамма-ловушки». Гамма-ловушка – это состояние, когда старая ценностная система уже не обеспечивает решение насущных проблем («жизненные условия» изменились и требуют новой адаптации), но новая система ценностей еще недостаточно оформлена или ее принятие тормозится старой гвардией. В этой фазе возможны два исхода: либо прорыв к новому уровню (дельта-скачок к «новому альфа», т.е. установление нового порядка на новой ценностной базе), либо откат и регрессия. Именно регрессия часто случается, если попытка изменений была слишком резкой и плохо подготовленной: общество, испытав шок изменений, может откатиться к еще более архаичным формам из страха перед хаосом.
Возьмем конкретный пример: конец Советского Союза и реформы 1990-х в России. Советская система была во многом «Синей» (традиционалистской и коллективистской по ценностям – идеология, порядок, жертва личного ради общего). В конце 80-х происходил рост «Оранжевых» тенденций – стремление к индивидуальной свободе, предпринимательству, открытости миру. Перестройка и последующий шок либеральных реформ – попытка сразу перейти к «оранжевым» институтам рынка и демократии. Однако значительная часть общества не успела сменить ценностную парадигму; в 90-е многие ощущали эти изменения как хаос и развал основы жизни. Результат – к концу десятилетия маятник качнулся назад: запрос на сильную власть, порядок (фактически возврат к модифицированному «Синему» укладу, хотя уже с элементами рынка). Это пример, как недозревший ценностный скачок привел к реакции системы: возвращению более привычной форме, пусть и на новом витке.
Интегральная теория Уилбера предлагает видеть решение подобных проблем в комплексном учёте всех измерений – не только менять внешние структуры (правила, институты), но и работать с внутренними ценностями и культурой (через образование, общественный диалог). Когда изменения синхронны по всем квадрантам (личное сознание, коллективная культура, поведение и системы), они происходят более плавно. Если же происходит диссонанс – например, технологическая и экономическая «база» ушла вперед (Lower-Right quadrant по Уилберу), а мировоззрение (Lower-Left quadrant) осталось позади, – система сталкивается с кризисом легитимности и нестабильностью. По сути, это еще одна грань той же проблемы ригидности: устаревшие институты могут долго удерживаться, пока культура не дозреет до их смены, но когда смена запаздывает, накапливается революционный потенциал.
Клэр Грейвз отмечал, что на каждой новой стадии развития ценностей общество приобретает преимущества в адаптивности – но при этом сохраняет и предыдущие слои (в здоровом варианте – включив их лучшие аспекты, в нездоровом – в виде пережитков). Поэтому при стрессах люди и сообщества могут откатываться на предыдущие уровни. В политике это видно, когда времена нестабильности вызывают рост популярности архаичных лидеров и идей. Например, экономический кризис может спровоцировать возврат националистической риторики, поиски «врагов» и прочие "красно-пурпурные мотивы", хотя до этого казалось, что общество прочно на «оранжево-зеленом» уровне либеральных ценностей. Это – защитная реакция системы, стремящейся найти новую устойчивость, пусть даже на базе более простых идей.
Интегральный подход объясняет устойчивость неэффективных институтов тем, что массовое сознание может быть не готово к их отмене или замене. Люди, по выражению Грейвза, «не могут перепрыгнуть через уровни»: каждый следующий должен эволюционно вызреть. Попытка форсировать развитие – внедрить институты, к которым нет ценностной базы – ведет либо к их искажению, либо к социальному шоку. С другой стороны, когда назревает необходимость перехода (старый уровень перестает справляться с проблемами), задержка с реформами ведет к тому, что переход пройдет более болезненно. Это как перегревшийся котёл: его можно выпустить пар через клапан (мягкие реформы, проактивное развитие культуры), а можно держать закрытым – тогда он рискует взорваться.
Кейс Дональда Трампа: когда система дает ответ на шок
Избрание Дональда Трампа президентом США в 2016 году часто описывают как шок для системы. Трамп пришел с имиджем аутсайдера, намеренного «осушить болото» – т.е. резко изменить устоявшиеся политические порядки. Его риторика и стиль управления нарушали многие негласные нормы: от прямолинейных выпадов в адрес оппонентов и союзников до активного использования Twitter для ключевых заявлений. Можно ли рассматривать его политику как эксперимент по проверке ригидности американских институтов? Отчасти – да, и этот эксперимент показал двойственную картину.
С одной стороны, сила инерции американской системы проявилась в том, что многие самые радикальные замыслы Трампа были смягчены или блокированы. Институты – Конгресс, судебная система, федеральные законы, медиа, а также внутриаппаратное сопротивление (то, что называют «deep state») – сыграли роль своего рода иммунной системы. Например, когда администрация Трампа попыталась резко ограничить иммиграцию из ряда мусульманских стран указом (так называемый «travel ban»), суды оперативно приостановили действие указа, усомнившись в его конституционности. Пришлось переписывать и смягчать меры. Другой пример – выход из международных соглашений (экологические, торговые): Трамп объявил выход из Парижского климатического соглашения, однако многие штаты и компании заявили, что продолжат следовать его требованиям. То есть, глубинные структуры продолжили курс, минимизируя сдвиг.
Американская система управления специально сконструирована как система «сдержек и противовесов», что практически институционализированная ригидность. Ее задача – не допустить слишком резких движений власти. Даже имея поддержку большинства в Конгрессе в первые годы, Трамп столкнулся с тем, что не может легко провести все инициативы (например, попытки полностью отменить реформу здравоохранения Обамы провалились, несмотря на контроль республиканцев). Это иллюстрирует общий тезис: устойчивые демократии обладают встроенной инерцией, которая защищает от авантюризма и экстремальных изменений курса.
Однако, с другой стороны, стиль Трампа привел к заметному росту хаотичности и напряжения в политической жизни. Его оппоненты характеризовали это как «управление через хаос». Постоянные перестановки в администрации, резкие твиты, противоречивые заявления – все это создавало атмосферу неопределенности. Можно сказать, что система была выведена из состояния покоя. К чему это привело? К тому, что мобилизовались противодействующие силы: общество раскололось, началась своего рода «война мемов» и ценностей. Медиа и значительная часть истеблишмента приняли на себя роль негативной обратной связи, компенсируя трамповский напор. Итогом стала экстремальная поляризация. Если до того американский политический маятник колебался в ограниченных пределах (традиционный двупартийный консенсус по ключевым вопросам), то к 2020 году амплитуда резко выросла. Социальное напряжение вылилось в массовые протесты (например, движение BLM и контрпротесты), всплеск дезинформации и теорий заговора, наконец в штурм Капитолия 6 января 2021 года сторонниками Трампа, не признавшими итоги выборов. Это и есть пример катастрофического развития событий внутри устойчивой системы.
Почему так произошло с точки зрения наших моделей? Можно рассматривать феномен Трампа как попытку ускоренного отката или сдвига ценностной парадигмы. Его ядро поддержки во многом составили группы, ощущавшие себя проигравшими от глобализации и либерализации (т.е. носители более традиционных или модерново-националистических ценностей – Синий/Красный/Оранжевый уровни), тогда как большая часть элит и культурных лидеров страны давно перешла на постмодернистские (Зеленые) установки глобального сотрудничества, мультикультурализма, политкорректности. Ригидность системы проявилась в непримиримости конфликта между этими слоями. По сути, столкнулись два «аттрактора» ценностного пространства, и система США некоторое время металась между ними, входя в хаотический режим политического процесса – с непредсказуемыми решениями, скандалами, постоянной турбулентностью.
После драматических событий выборов 2020 года система вернулась к более привычному состоянию при явно слабом президенте-центристе Байдене. Можно сказать, произошел обратный маятниковый качок – своего рода компенсация за предыдущие возмущения. Это напоминает, как пружина, вытянутая слишком резко, возвращается назад. Но важно заметить: пружина та уже не совсем прежняя, она пережила цикл нагрузок. Сразу несколько долговременных процессов ускорились за эти годы: рост недоверия к институтам, радикализация частей электората, перестройка международных альянсов. В терминах сложности – система прошла через критическое состояние и вышла на новый уровень осознания своих внутренних проблем (расовых, экономических, информационных и т.д.). Теперь идет поиск новой стабильной конфигурации – возможно, с обновленными «правилами игры» (например, реформы соцсетей, усилия по де-поляризации, переосмысление глобализационных стратегий).
Из примера с Трампом можно вынести несколько уроков в контексте нашей темы:
Даже очень мощные институции имеют предел прочности. Американская политическая система выдержала удар, но проявила уязвимые места. В иных странах институты могли бы пасть – мы видели, как в некоторых молодых демократиях популистские лидеры разрушали сдержки и установили авторитаризм. Значит, ригидность не абсолютна: если давление достаточно сильно и устойчиво, система может переломиться.
Резкие изменения на вершине не гарантируют изменений в основании. Попытки Трампа перестроить внешнюю политику или экономические соглашения сталкивались с тем, что коллективное сознание (культура экспертов, бизнес-интересы, настроения населения) не сразу за ними следовало. Многие инициативы были саботированы бюрократией или встречены судами. Это подтверждает мысль интегральной теории о важности соответствия между уровнями: структурные сдвиги должны сопровождаться культурными, иначе возникает дисфункция.
Хаотическая стратегия правления чревата тем, что система ответит сверхусилиями порядка. Стиль «через хаос» может иметь краткосрочные плюсы (как говорилось, элемент стратегической непредсказуемости, выбивание оппонентов из колеи), но в долгосрочной перспективе приводит либо к утрате управляемости, либо к жёсткой реакции. В истории нередко период анархии завершался приходом к власти диктатора, который «наводит порядок». Это как маятник: сильнее отведешь – сильнее качнется обратно.
Кейс Трампа интересен тем, что происходит в реальном времени и содержит элементы как постепенной эволюции (общественное мнение учится на этих событиях), так и возможной будущей катастрофы (если поляризация нарастет вновь, в перспективе возможен еще более тяжелый кризис). Даже самые прочные, казалось бы, социальные системы не застрахованы от резких потрясений, если пренебрегать скрытыми напряжениями. Американские институты веками считались устойчивыми, если не стагнирующими, но в 2020 году многие исследователи заговорили о реальной угрозе текущему порядку – чем не пример долгоживущего, эффективного в прошлом института, внезапно оказавшегося под ударом?
Теперь, собрав воедино теоретические и практические аспекты, подведем общие итоги и постараемся ответить на главный вопрос: можно ли формализовать устойчивость и инерцию социальных систем и предвидеть их внезапные перемены? А если да, то какие законы и модели стоят за этими процессами, и чему они могут научить нас относительно управления изменениями?
Предсказуемость непредсказуемого: выводы и уроки
Мы рассмотрели ригидность социальных систем через призму различных теорий – от экономической и системно-психологической до нелинейной динамики и эволюционных подходов. Пора обобщить ключевые моменты и отметить, как все эти идеи помогают понять – и даже прогнозировать – поведение обществ.
1. Устойчивость имеет свою логику и метрику. Социальная инерция – не просто случайное упрямство, а результат самоусиливающихся петлей обратной связи. Институты, однажды установившись, создают условия для своего продолжения: элиты, заинтересованные в них; нормы, оправдывающие их; структуры, заточенные под их поддержку. В математике это соответствует стабильному аттрактору – состоянию системы, к которому она возвращается при небольших возмущениях. Можно ввести даже количественные показатели инерции: например, коэффициент возврата к равновесию (насколько быстро система гасит отклонение) или глубину локального минимума на “энергетическом ландшафте” (насколько «глубока яма», в которой находится социальное равновесие). Чем глубже и шире «яма» – тем труднее вытолкнуть систему в другое состояние. Это образно соответствует тому, как долго система может терпеть неэффективность, не меняясь. Если пытаться формализовать: историки вводят понятие длительных структур (Бродель) – некоторые социокультурные формы могут сохраняться столетиями, пока внешняя энергия (например, технологический прогресс или завоевание) не вытолкнет их из равновесия.
2. Предвестники перемен: накопление напряжений и замедление. Теория динамических систем дает интересный эффект: перед бифуркацией система часто проявляет критическое замедление – способность восстановиться после возмущения ухудшается, флуктуации затухают медленнее. Применительно к обществу это может означать, что в кризисный предреволюционный период любые кризисы затягиваются, конфликты тлеют, не решаясь окончательно. Еще один сигнал – увеличение дисперсии флуктуаций: система начинает сильнее «штормить» по второстепенным параметрам. Например, перед крупным экономическим крахом может наблюдаться серия более мелких финансовых потрясений, рост волатильности рынков. Перед социальным взрывом – учащение локальных протестов, вспышек насилия. Таким образом, хотя точку невозврата вычислить трудно, тренд на нарастание нестабильности можно уловить.
3. Прочность vs. хрупкость: парадокс эффективности. Писатель и трейдер Нассим Талеб ввёл понятие «антихрупкости» – способности системы извлекать пользу из стрессов и перемен. Он отмечал, что слишком упорядоченные и оптимизированные системы становятся хрупкими. Это касается и социальных институтов. Например, режим, который подавил все формы оппозиции и полностью централизовал управление, кажется мощным (как, скажем, поздний СССР или Ливия при Каддафи). Но он лишён механизмов адаптации: малейший сбой наверху – и вся конструкция рушится, не умея перестроиться. Напротив, системы, допускающие локальные сбои и разнообразие, более антихрупкие: переживая мелкие кризисы, они укрепляются. Отсюда практический вывод: для предотвращения катастрофических перемен обществу полезно иметь канал для постепенных изменений – условный «предохранительный клапан». Это могут быть механизмы регулярных выборов, свобода слова и протестов, конкуренция идей. Они иногда создают видимость хаоса, но на самом деле предотвращают накопление критического напряжения. Как говорил Талеб, если не допускать небольших лесных пожаров, то рано или поздно случится мегапожар, который уже не сдержать. Поэтому парадоксально: устойчивость в долгосрочном плане требует некоторой податливости. Системы, формализуя, должны быть ближе к быстро восстанавливающимся или даже антихрупким, а не совершенно ригидным. В противном случае их ждет судьба «идеально отлаженной» машины, которая при неожиданной нагрузке сразу ломается.
4. Значение лидерства и идей. Хотя мы фокусировались на структурных факторах, нельзя игнорировать роль персон. Харизматические лидеры или новые идеологии могут либо «заморозить» развитие, либо, наоборот, придать ему ускорение. В терминах моделей лидер – это тот самый «малый импульс», который, попав в резонанс с системой, вызывает лавину. Но для этого должна быть готова среда. К примеру, идеи просветителей долго не могли поколебать монархии, пока социально-экономические условия не подточили старый порядок. Зато когда готовность общества выросла, даже печатное слово («Что делать?», «Common Sense» Томаса Пейна и т.п.) имело громадный резонанс. На языке теории: флуктуация должна совпасть с моментом повышенной восприимчивости системы. Поэтому важно наблюдать не только за «объективными» параметрами (экономикой, неравенством и пр.), но и за коллективным настроением. Метрики вроде индекса доверия к институтам, опросы о готовности к протестам – все это эмпирические индикаторы, насколько система близка к утрате легитимности (тому самому Уилберовскому кризису легитимации).
5. Прогноз – не точная дата, а сценарный анализ. Используя все вышеупомянутое, мы можем очертить возможные сценарии, но не конкретное будущее. Скажем, если видим: экономическая стагнация, растет давление снизу за реформы, элиты расколоты, – то по аналогиям истории можем предположить высокую вероятность переломных событий (революции или путча) в ближайшие годы. Но точно сказать, будет ли это через год или пять, и каким «спусковым крючком» – невозможно. Поэтому математическое моделирование социальных систем дает вероятностный прогноз. Здесь уместна аналогия с сейсмологией: известно, где разломы и как накапливается напряжение плит, можно оценить магнитуду возможного землетрясения – но предсказать день X пока нереально. Однако подготовка на основе сценариев все же лучше, чем слепота. Если видны признаки, что институт устарел и держится лишь на принуждении, мудрая стратегия – обновить его реформами, не доводя до взрыва.
6. Роль интегрального мышления: целостный учет факторов. Интегральная теория и спиральная динамика учат нас смотреть шире. Для успешных изменений нужно работать сразу на нескольких уровнях: менять структуры, культуру, поведение и сознание. Это как четыре колеса – если крутить только одно, повозка не поедет. Поэтому в прогноз добавляется компонент ценностного анализа: например, общество, где 60% людей придерживаются авторитарных убеждений, почти наверняка, сбросив один автократический режим, вскоре скатится в другой – революция не даст либеральной демократии на пустом месте. Значит, надежда на устойчивое развитие связана с эволюцией сознания, образованием, диалогом культур. И наоборот, если ценностный разрыв между поколениями очень велик, это зона риска (молодежь «не того поля ягоды» может взбунтоваться против закостенелых старших – вспомним контркультуру 1960-х).
Подводя итог, можно сказать: ригидность социальных систем поддается пониманию и частично прогнозированию с помощью системных моделей. Устойчивость и инерция – не загадочные свойства, а следствие определенных условий и механизмов. Когда мы их знаем, мы перестаем удивляться тому, что «плохое живет так долго», и видим причины. А зная причины, легче найти и верное лекарство. В одних случаях это аккумуляция давления, пока не станет выгодно изменить систему (как говорили марксисты, низы не хотят, верхи не могут – тогда и происходит смена). В других – внешний шок (война, катастрофа), ломающий старые структуры. Иногда – технологическая инновация, которая меняет «правила игры» (например, Интернет подорвал цензурные режимы). В любом случае, резкие изменения редко бывают абсолютно неожиданными: внимательный анализ «предыстории» почти всегда выявляет долгий период накопления факторов.
Для практиков – реформаторов, политиков, активистов – отсюда следует важный вывод. Изменения лучше проводить своевременно и поступательно. Если система топчется на месте, а проблемы множатся – значит, растет вероятность того самого фазового перехода. Лучше, образно говоря, немного приоткрыть клапан, чем ждать взрыва котла. Но и наоборот: попытка прыгнуть вперед, не укрепив фундамент – риск обрушить здание. Значит, успешная эволюция – это поиск баланса между устойчивостью и гибкостью. Здесь снова напомним мудрость Талеба: устойчивой является не та система, что всегда неподвижна, а та, что умеет колебаться без разрушения. Пример – японская архитектура, где здания рассчитаны на землетрясения: они не жестко фиксированы, а умеют пружинить. Социальные институты тоже должны пружинить – реагировать на обратную связь, меняться по чуть-чуть, учиться на ошибках.
Возвращаясь к поставленным вопросам: да, неэффективные институты могут сохраняться столетиями – потому что их поддерживает инерция истории, интересы сильных мира сего, коллективные верования и самоподдерживающаяся структура системы. Но нет, они не вечны. Когда сменяются условия – будь то экономическое развитие, культурный прогресс или внешние вызовы – прежние формы рано или поздно рушатся. И часто их смена происходит не гладко, а через «катастрофу» – революцию, коллапс, кризис. Математические и системные модели помогают разглядеть в этих катаклизмах определенные законы: о порогах и нелинейностях, об аттракторах и фазах. Они учат, что за внезапностью перемен скрывается длительная подготовка, а за устойчивостью – скрытая хрупкость.
Разумеется, ни одна модель не даст полного предсказания будущего человеческих обществ – уж слишком они сложны и полны свободной воли. Но понимание принципов ригидности может помочь нам глубже понять происходящее и действовать соответсвенно. Общество, которое осознаёт свои «точки закостенелости», может сознательно их размягчать, проводить своевременные реформы и тем самым избегать разрушительных потрясений. В этом, пожалуй, и состоит главная практическая ценность всех этих теорий: не в гадании на революции, а в мудром управлении постепенным развитием, чтобы смена институтов происходила эволюционно, а не взрывно. Ведь, как показывает история, самые разрушительные взрывы – это те, что случились от долгого непрерывного покоя.
Источники
Roedenbeck M.R.H. Individual Path Dependency and Social Inertia: Facing the Crudeness of Sociology. Journal of Futures Studies, 2011, 15(4): 25–44. – Введено понятие «ригидности социальных систем» через зависимость от траектории: действия в прошлом создают ситуацию lock-in, когда неэффективный порядок становится самоподдерживающимся.
Acemoglu D. Modeling Inefficient Institutions. Cambridge University Press, 2006. – Теоретическая модель возникновения и упорства неэффективных (не оптимальных для роста) институтов. Показано, что институциональная инерция – «естественный» курс событий, а изменения требуют необычных усилий; элиты удерживают институты, дающие им ренту.
Internet Public Library. Bad Institution (эссе, 2018). – Обзор идей Д. Норта, А. Асемоглу, Т. Перссона о том, почему «плохие» институты могут быть долговечными: они выгодны узким группам и подкреплены политической властью.
Heylighen F. et al. Social Systems Programming: Behavioral and Emotional Mechanisms Co-opted for Social Control (2017) – Исследование социальных систем как автопоэтических структур. Цитата о том, что автопоэтическая система стремится к самосохранению и подавляет все, что угрожает ее организации.
Medium (Michael Ng). What is Catastrophe Theory? (2025) – Популярное изложение теории катастроф Р. Тома. Разъясняет, как непрерывные малые изменения параметров способны вызвать разрывное изменение состояния системы.
Hunter B. Tipping Points in Social Networks (Stanford course essay) – Объяснение концепции tipping point на примере фазового перехода вода–лед: иллюстрация резкого перехода при достижении порога.
Eric Rose blog. What is Chaos Theory (2022) – Популярное изложение основ теории хаоса. Отмечается, что хаос-теория описывает момент перехода от стабильности к нестабильности; хаотические системы крайне чувствительны к начальным условиям, не следуют предсказуемому шаблону.
EoHT.info (энциклопедия). Ilya Prigogine – Статья о работах И. Пригожина. Содержит описание его применения термодинамики к социальным системам: при небольших изменениях система остается в стабильных колебаниях, но большая флуктуация может привести к драматической смене структуры.
Wilber K. Revolutionary Social Transformation (Integral Life, 2023) – Эссе о динамике эволюции общества. Утверждается, что введение новых систем управления без сдвига коллективного сознания приводит к кризису легитимности; мировоззренческая (культурная) поддержка необходима для устойчивости перемен.
YaleGlobal Online. Chaos Theory of Donald Trump: Sowing Confusion Through Tweets (2016) – Статья, описывающая коммуникационный стиль Трампа как «управление через хаос», вызывающее замешательство. Отмечается, что стратегическая непредсказуемость может давать эффекты, но эрратичное поведение вредно в условиях, требующих сотрудничества; мировые лидеры вынуждены приспосабливаться к паттернам хаотичных сигналов.
Taleb N.N. Antifragile: Things That Gain from Disorder. – Книга не цитируется напрямую, но идея из нее: перегруженные эффективностью (оптимизированные) системы хрупки перед неожиданностями – “Fragile systems often collapse when their overly optimized structures face the unexpected”. Эта концепция применена в статье для обсуждения социального управления рисками.
Beck D., Cowan C. Spiral Dynamics: Mastering Values, Leadership, and Change (1996). – Книга по спиральной динамике; в тексте использованы ключевые идеи: смена ценностных мемов, понятие «гамма-ловушки» и трудности перехода на новый уровень развития.
Иван Фёдоров
Last updated